Неточные совпадения
Через
четверть часа Захар отворил дверь подносом, который держал в обеих руках, и, войдя в
комнату, хотел ногой притворить дверь, но промахнулся и ударил по пустому месту: рюмка упала, а вместе с ней еще пробка с графина и булка.
Он уже не ходил на
четверть от полу по
комнате, не шутил с Анисьей, не волновался надеждами на счастье: их надо было отодвинуть на три месяца; да нет! В три месяца он только разберет дела, узнает свое имение, а свадьба…
Обломов долго ходил по
комнате и не чувствовал под собой ног, не слыхал собственных шагов: он ходил как будто на
четверть от полу.
Веселая ‹девица›, приготовив утром кофе, — исчезла. Он целый день питался сардинами и сыром, съел все, что нашел в кухне, был голоден и обозлен. Непривычная темнота в
комнате усиливала впечатление оброшенности, темнота вздрагивала, точно пытаясь погасить огонь свечи, а ее и без того хватит не больше, как на
четверть часа. «Черт вас возьми…»
Через
четверть часа он, сидя на стуле, ласточкой летал по
комнате и говорил в трехбородое лицо с огромными глазами...
Он объявил, что за полтора пиастра в сутки дает
комнату со столом, то есть с завтраком, обедом, ужином; что он содержит также и экипажи; что коляска и пара лошадей стоят в день два пиастра с половиной, а за полдня пиастр с
четвертью; что завтракают у него в десять часов, обедают в четыре, а чай пьют и ужинают в восемь.
Через
четверть часа вошел в
комнату, боком, пожилой, лет сорока пяти мужик, сложенный плотно, будто из одних широких костей, и оттого казавшийся толстым, хотя жиру у него не было ни золотника.
После обеда сидит еще с
четверть часа с миленьким, «до свиданья» и расходятся по своим
комнатам, и Вера Павловна опять на свою кроватку, и читает, и нежится; частенько даже спит, даже очень часто, даже чуть ли не наполовину дней спит час — полтора, — это слабость, и чуть ли даже не слабость дурного тона, но Вера Павловна спит после обеда, когда заснется, и даже любит, чтобы заснулось, и не чувствует ни стыда, ни раскаяния в этой слабости дурного тона.
Поэтому только половину вечеров проводят они втроем, но эти вечера уже почти без перерыва втроем; правда, когда у Лопуховых нет никого, кроме Кирсанова, диван часто оттягивает Лопухова из зала, где рояль; рояль теперь передвинут из
комнаты Веры Павловны в зал, но это мало спасает Дмитрия Сергеича: через
четверть часа, много через полчаса Кирсанов и Вера Павловна тоже бросили рояль и сидят подле его дивана; впрочем, Вера Павловна недолго сидит подле дивана; она скоро устраивается полуприлечь на диване, так, однако, что мужу все-таки просторно сидеть: ведь диван широкий; то есть не совсем уж просторно, но она обняла мужа одною рукою, поэтому сидеть ему все-таки ловко.
Он повиновался молча. Вошел в свою
комнату, сел опять за свой письменный стол, у которого сидел такой спокойный, такой довольный за
четверть часа перед тем, взял опять перо… «В такие-то минуты и надобно уметь владеть собою; у меня есть воля, — и все пройдет… пройдет»… А перо, без его ведома, писало среди какой-то статьи: «перенесет ли? — ужасно, — счастье погибло»…
С давнего времени это был первый случай, когда Лопухов не знал, что ему делать. Нудить жалко, испортишь все веселое свиданье неловким концом. Он осторожно встал, пошел по
комнате, не попадется ли книга. Книга попалась — «Chronique de L'Oeil de Boeuf» — вещь, перед которою «Фоблаз» вял; он уселся на диван в другом конце
комнаты, стал читать и через
четверть часа сам заснул от скуки.
Через
четверть часа, она в одних чулках, без башмаков, подкралась к двери Верочкиной
комнаты.
Она бросалась в постель, закрывала лицо руками и через
четверть часа вскакивала, ходила по
комнате, падала в кресла, и опять начинала ходить неровными, порывистыми шагами, и опять бросалась в постель, и опять ходила, и несколько раз подходила к письменному столу, и стояла у него, и отбегала и, наконец, села, написала несколько слов, запечатала и через полчаса схватила письмо, изорвала, сожгла, опять долго металась, опять написала письмо, опять изорвала, сожгла, и опять металась, опять написала, и торопливо, едва запечатав, не давая себе времени надписать адреса, быстро, быстро побежала с ним в
комнату мужа, бросила его да стол, и бросилась в свою
комнату, упала в кресла, сидела неподвижно, закрыв лицо руками; полчаса, может быть, час, и вот звонок — это он, она побежала в кабинет схватить письмо, изорвать, сжечь — где ж оно? его нет, где ж оно? она торопливо перебирала бумаги: где ж оно?
Слабое движение руки, жалко опустившейся на одеяло, было ответом, да глаза раскрылись шире, и в них мелькнуло сознание живого человека. Привалов посидел около больного с
четверть часа; доктор сделал знак, что продолжение этого безмолвного визита может утомить больного, и все осторожно вышли из
комнаты. Когда Привалов начал прощаться, девушка проговорила...
Они поговорили еще с
четверть часа, но Привалов не уходил, поджидая, не послышится ли в соседней
комнате знакомый шорох женского платья.
Он знал только, что начал совершенно ясно всё отличать в этот вечер только с той минуты, когда Аглая вдруг вошла к нему на террасу и он вскочил с дивана и вышел на средину
комнаты ее встретить: было
четверть восьмого.
Через какую-нибудь
четверть часа Анисья Терентьевна, став за налой, протяжно и уныло стала псалтырь читать, а Ольга Панфиловна, бегая по
комнатам, принялась хлопотать по хозяйству. Первым делом у ней было кутью сварить — много ведь потребуется, человек на сто надобно припасти. Кисель сварила и сыту сделала в первый же день своего прихода.
Две детские
комнаты, в которых я жил вместе с сестрой, выкрашенные по штукатурке голубым цветом, находившиеся возле спальной, выходили окошками в сад, и посаженная под ними малина росла так высоко, что на целую
четверть заглядывала к нам в окна, что очень веселило меня и неразлучного моего товарища — маленькую сестрицу.
Через
четверть часа он пришел в
комнату унылый, боязливый.
Он снова стал бродить по
комнатам. Он останавливался перед роялем, перед диванами, перед креслами, припоминал, когда она играла последний раз, где и как сидела. Он вдыхал воздух ее
комнаты. Он проник в ее будуар, аромат ее духов охватил его, он тяжело дышал, казалось, упиваясь ее дыханием. Часы на камине показывали без
четверти двенадцать.
Виктор стал тихо бродить по
комнатам, останавливаясь по долгу то в той, то в другой. Особенно продолжительное время он пробыл вгостиной, где за
четверть часа перед этим говорил с Пальм-Швейцарской. Он припомнил теперь, что она не подала ему руки ни при встрече, ни при прощанье, даже не попросила сесть. Значит он здесь в последний раз. Ему вдруг страшно захотелось совсем не уходить отсюда.
Громадная четырехместная карета, запряженная шестеркой цугом, уже с половины седьмого стояла у крыльца… Без
четверти семь Марья Валерьяновна вышла из своей
комнаты.
Походив по
комнате с
четверть часа и посматривая на явившегося доктора с какою-то насмешливой и язвительной улыбкой, он наконец спросил...
Александр Иваныч, с начала еще этого разговора вставший и все ходивший по
комнате и несколько уже раз подходивший к закуске и выпивавший по своей четверть-рюмочке, на последних словах Павла вдруг остановился перед ним и, сложив руки на груди, начал с дрожащими от гнева губами...
— Три
четверти первого, — посмотрел на часы Николай Всеволодович, вступая в
комнату.
Я выхожу в другую
комнату, но и там мне не весело. Есть какой-то скверный червяк, который сосет мою грудь и мешает предаваться общему веселью. Я сижу с
четверть часа еще и ухожу от Палагеи Ивановны.
Поздно все разошлись. Сашка остался спать на моей постели. Я спал у Миши. Утром встал. Голова болит, тошнит, скверно. Весь пол моей
комнаты — липкий от рвоты и пролитой водки, рвота на одеяле и подушке, разбитая
четверть в углу, на тарелках склизкие головки и коричневые внутренности килек…
Через
четверть часа «умница» скрылась в соседнюю
комнату, и мы остались одни. Я некоторое время так пристально вглядывался в Валерушку, что он, смеясь, заметил...
Нередко приезжали в институт, осматривали знакомые
комнаты и засаживались на
четверть часа в каморке у старой товарки.
Секунданты удалились в другую
комнату и через
четверть часа вернулись с выработанными условиями поединка.
Без
четверти 22 в
комнате у меня — радостный розовый вихрь, крепкое кольцо розовых рук вокруг моей шеи. И вот чувствую: все слабее кольцо, все слабее — разомкнулось — руки опустились…
Петр Михайлыч и учителя вошли в горенку, в которой нашли дверь в соседнюю
комнату очень плотно притворенною. Ожидали они около
четверти часа; наконец, дверь отворилась, Калинович показался. Это был высокий молодой человек, очень худощавый, с лицом умным, изжелта-бледным. Он был тоже в новом, с иголочки, хоть и не из весьма тонкого сукна мундире, в пике безукоризненной белизны жилете, при шпаге и с маленькой треугольной шляпой в руках.
Гости разъехались. Сусанна стала хлопотать над устройством
комнаты для Нюточки и кое-как приладила ей на диване постель. Нюточка все время сама помогала доброй вдовушке в этих не особенно сложных и непродолжительных хлопотах. Менее чем в
четверть часа все было уже готово, и Сусанна простилась с Лубянской, сказав, что ей невмоготу спать хочется, как всегда, когда в коммуне бывает много гостей.
Глафира Васильевна Бодростина возвратилась домой с небольшим через
четверть часа после того, как она вышла от Горданова. Она сама отперла бывшим у нее ключом небольшую дверь в оранжерею и через нее прошла по довольно крутой спиральной лестнице на второй этаж, в чистую
комнату, где чуть теплилась лампада под низким абажуром и дремала в кресле молодая, красивая девушка в ситцевом платье.
Проводить каждый вечер около
четверти часа у окна своей
комнаты вошло у ней в привычку.
— А! у этой!.. Стой! Там вещи в карете, все вынь сам и внеси. А ты, Дмитрий Павлович, — прибавил Полозов, — возьми себе
комнату да через три
четверти часа и приходи. Пообедаем вместе.
Он проснулся уже ночью: луна озаряла его
комнату. Он взглянул на часы: было без
четверти три. Сон у него прошел; он сел на кровать и думал о похоронах старой графини.
В
комнате этой не было света, только молодой месяц в первой
четверти светил в окна.
Четверть седьмого! Как долго еще приходилось ждать! Он снова зашагал взад и вперед. Солнце склонялось к закату, небо зарделось над деревьями, и алый полусвет ложился сквозь узкие окна в его потемневшую
комнату. Вдруг Литвинову почудилось, как будто дверь растворилась за ним тихо и быстро, и так же быстро затворилась снова… Он обернулся; у двери, закутанная в черную мантилью, стояла женщина…
Рудин взял тоненькую книжонку в руки, перевернул в ней несколько страниц и, положив ее обратно на стол, отвечал, что собственно этого сочинения г. Токвиля он не читал, но часто размышлял о затронутом им вопросе. Разговор завязался. Рудин сперва как будто колебался, не решался высказаться, не находил слов, но наконец разгорелся и заговорил. Через
четверть часа один его голос раздавался в
комнате. Все столпились в кружок около него.
С измученным видом она раздевалась, укладывалась на кровать в соседней
комнате и каждые
четверть часа прерывала его работу вопросом...
Генеральша даже остановилась среди
комнаты и машинально взглянула на часы. Со времени посылки Акима прошло уже три
четверти часа.
По выходе лакея, Глафира Петровна встала и начала медленно ходить по мягкому ковру обширной
комнаты, то и дело взглядывая на часы, стоявшие на тумбе розового дерева с инкрустациями из черепах, перламутра и отделанной бронзой. Часы были массивные, в футляре из карельской березы, отделанном серебром. Каждый час они играли заунывные песни, а каждые
четверть часа пронзительно вызванивали число
четвертей.
Петр Иннокентьевич поднялся наверх в
комнату Татьяны Петровны, в ту самую
комнату, откуда
четверть века назад он выгнал свою родную дочь.
Потом пошарил зачем-то в столе, вышел из
комнаты и вернулся через
четверть часа с большой мертвой курицей со свернутой шеей. Курицу он положил на портфель, на курицу — свою правую руку и молвил...
В десять часов утра следующего дня Коротков наскоро вскипятил чай, отпил без аппетита
четверть стакана и, чувствуя, что предстоит трудный, хлопотливый день, покинул свою
комнату и перебежал в тумане через мокрый асфальтовый двор. На двери флигеля было написано: «Домовой». Рука Короткова уже протянулась к кнопке, как глаза его прочитали: «По случаю смерти свидетельства не выдаются».
Прошло с
четверть часа. Зарецкой начинал уже терять терпение; наконец двери отворились, и толстый немец, с прищуренными глазами, вошел в
комнату. Поклонясь вежливо Зарецкому, он повторил также на французском языке вопрос своей дочери...
В таком положении сидел он
четверть часа, и вдруг ему послышался шорох, подобный легким шагам, шуму платья, или движению листа бумаги… хотя он не верил привидениям… но вздрогнул, быстро поднял голову — и увидел перед собою в сумраке что<-то> белое и, казалось, воздушное… с минуту он не знал на что подумать, так далеко были его мысли… если не от мира, то по крайней мере от этой
комнаты…
Тихими шагами вошел Иван Александрыч, с ног до головы одетый в новое платье, которое подарил ему Сапега, не могший видеть, по его словам, близ себя человека в таком запачканном фраке. Граф молча кивнул племяннику головой и протянул руку, которую тот схватил обеими руками и поцеловал с благоговением. Улыбка презрения промелькнула в лице Сапеги, и он снова начал ходить по
комнате. Прошло еще
четверть часа в молчании. Граф посмотрел в окно.
Часу в двенадцатом за Кураевыми были присланы лошади, и они, несмотря на убедительные просьбы хозяйки — закусить чего-нибудь, уехали домой. Павел уехал вместе с теткою после ужина. Придя в свою
комнату, он просидел с
четверть часа, погруженный в глубокую задумчивость, а потом принялся писать к сестре письмо. Оно было следующее...